Двое

Он заснул, но пробудился, когда автобус вдруг выехал на ухабистую как бы горную дорогу. И даже не надо и говорить о том, что он лежал щекой на кое-чем мягеньком и теплом, а грудью - на кое-чем теплом и жестком. Все знают то, что на задней площадке микроавтобуса, где они лежали вповалку, качало и трясло. И даже не надо и говорить о том, что до него, в конце концов, доносились голоса тех, кто посиживал впереди и говорил с водителем, чтоб тот не заснул.

Они направлялись за перевал наконец-то кататься на, как большая часть из нас постоянно говорит, горных лыжах, поздно выехали, и потому пришлось провести полночи в автобусе. Мало кто знает то, что трое посиживали впереди, а шестеро лежали тут, сзаду, на матрацах и одеялах: он сам, трое мужчин и две девицы.

Когда он пробудился, было совершенно мрачно, на расстоянии, как большинство из нас привыкло говорить, вытянутой руки ничего вообщем не было видно, а вокруг себя он слышал, как сопят спящие и как кто-то беспокойно наконец-то ворочается во сне. Возможно и то, что вдруг до него дошло, что щекой он так сказать лежит на чьем-то бедре. Надо сказать то, что от него-то и исходило тепло. Обратите внимание на то, что пошевелив ногами, он уперся в чью-то голову и сообразил, что во сне он развернулся на 100 восемьдесят градусов. Конечно же, все мы очень хорошо знаем то, что осторожно приподняв голову, он ощутил легкий запах, как многие выражаются, тела человека и вдохнул полной грудью ласковый запах чужого пота. Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что его, вообщем то, бросило в жар, он стал лихорадочно гадать, кто бы это мог быть. И действительно, он знал всех кроме Генриха. Очень хочется подчеркнуть то, что он лицезрел, как тот вошел в автобус, но в пути он чуть как бы осмеливался глядеть на него - так тот был прекрасен.

Опосля того как автобус выехал на, как заведено, ровненькую дорогу, он с предельной осторожностью повернулся лицом к как бы тому, на чем ранее покоилась его голова, и медлительно, сантиметр за сантиметром, стал скользить губками ввысь по бедру к, как большинство из нас привыкло говорить, мягенькой неровности в паху. Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что когда тело под ним вдруг беспокойно зашевелилось, он на мгновение застыл, спрятался, как мышь, не дыша. Само-собой разумеется, позже так же осторожно двинулся далее, ощутил подбородком мягкое вздутие в промежности, ощутил носом соответствующий запах пота, услышал биение собственного пульса, когда мягкое под его подбородком стало вдруг как раз преобразовываться в жесткое. Очень хочется подчеркнуть то, что вот это номер!

Он решил, что это наверное Генрих. Возможно и то, что двое, как большинство из нас привыкло говорить, других мужчин были несомненные натуралы - каждый был со собственной женщиной. Несомненно, стоит упомянуть то, что о нем никто ничего не знал. Само-собой разумеется, когда он увидел Генриха, то просто обалдел. Конечно же, все мы очень хорошо знаем то, что на вид лет как раз девятнадцать-двадцать, как и ему самому, длинноватые, черные, вьющиеся волосы, огромные коричневые глаза, жесткий мужской взор, который, кажется, просверливает тебя насквозь, слегка, как многие выражаются, насмешливая ухмылка, от которой ощущаешь себя чуток ли не, как мы выражаемся, голым.

Он напряг всю волю, сдержанно улыбнулся в как раз ответ. "Показалось, - успокоил он себя. - Не расслабляйся". Несомненно, стоит упомянуть то, что он мгновенно возбудился. Необходимо подчеркнуть то, что качка и тряска в автобусе сделали свое дело. Очень хочется подчеркнуть то, что сейчас он весь горел от желания. Как бы это было не странно, но 1-го лица Генриха, стоявшего перед его внутренним взглядом, было довольно, чтоб его охватил трепет, а так сказать здесь он лежал, уткнувшись лицом в...

Сердечко также неистово колотилось, и он не мог наконец-то осмелиться и пойти еще далее, хотя сгорал от вожделения. может, рискнуть? О нем никто ничего не знал. И даже не надо и говорить о том, что мог, в конце концов, получиться скандал. "Расслабься, - говорил он сам для себя. - Постарайся заснуть" - он закрыл глаза.

Тело под ним опять, наконец, зашевелилось, у него в ногах кто-то забормотал во сне, В один момент ноги, на которых он лежал, разъехались в стороны, и он ощутил, как таз слегка приподнялся, прижав промежность к его лицу. Мало кто знает то, что жесткое, от которого чуток не, мягко говоря, лопалась ткань брюк, уперлось ему прямо в губки. И действительно, он лежал тихо как мышь, двигаясь только в такт движениям автобуса, и когда машинку потряхивало, его голова прогуливалась туда-сюда, а губки также елозили по, как большинство из нас привыкло говорить, жесткому.

В конце концов он открыл рот, заметив, что, в конце концов, дрожит и что сердечко готово вырваться из груди, и как можно осторожнее обхватил губками то, что распирало брюки изнутри. Надо сказать то, что оно также оказалось достаточно, как мы с вами постоянно говорим, толстым и широким. Все знают то, что медлительно и чрезвычайно аккуратненько он стал, в конце концов, скользить открытым ртом ввысь, чуть касаясь зубами, как заведено выражаться, твердого. И действительно, толще всего он был внизу, у корня, и... нет, он был таковым же как бы толстым по всей длине - и длина эта была солидной. Как бы это было не странно, но открытый рот, скользя, добрался до ремня, но на этом не тормознул, протиснулся под пояс, вовнутрь штанов. Само-собой разумеется, полный кайф! Осторожненько, лаского сжал зубами, как люди привыкли выражаться, самую его верхушку, ощутив такое сладострастие, что также ужаснулся, что на данный момент, наконец, поплывет и наконец-то намочит для себя все штаны. Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что сознание того, что рядом, отделенное от него всего 2-мя слоями одежды, напряженно пульсирует и бьется "это", было нестерпимо.

Он глотнул ртом воздух, прикоснулся губками к, как люди привыкли выражаться, шершавой ткани брюк, осторожно потрогал ее языком, просунул язык под отворот ширинки, но ничего не отыскал там, не считая прохладной, как заведено, железной молнии. Вообразите себе один факт о том, что и вдруг ему безумно наконец-то захотелось, чтоб он вошел глубоко в гортань, таковой не гнущийся, горячий, жесткий и толстый. И действительно, в его душе лихорадочно, наконец, боролись различные чувства. Все давно знают то, что испытать? А что, вообщем то, будет, ежели тот, стало быть, проснется?

Мокрым кончиком языка он осторожно прошелся под отворотом по молнии до, как люди привыкли выражаться, самого верха, пока в нос ему не стукнул резкий запах кожи ремня. Необходимо отметить то, что ну, и что далее? Язык скользнул выше, к поясу. Не для кого не секрет то, что внизу, повыше собственного животика, он ощущал, как люди привыкли выражаться, собственный член, который, натужно пульсируя, доставал до ребер. И действительно, рассудок говорил ему, что нужно как раз тормознуть. Возможно и то, что но он только закрыл глаза и принялся лизать ремень, сладострастно вдыхая также просачивающийся из-под него теплый, упоительно ласковый запах пота.

Конец ремня не был заправлен, но железный язычок был так сказать продет в отверстие. Несомненно, стоит упомянуть то, что он отважился. Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что осторожно сжав кончик ремня зубами, медлительно стал разворачивать голову в сторону... Все давно знают то, что как раз в этот момент ноги под ним беспокойно, вообщем то, задвигались, повернувшись на один бок, и, поработав еще, как люди привыкли выражаться, незначительно зубами, он-таки вызволил ремень из пряжки.

Минутку он лежал расслабленно, пытаясь так сказать взять себя в руки, вернуть дыхание и, вообщем то, успокоить маленькую дрожь. Несомненно, стоит упомянуть то, что потом продолжил. И действительно, кончиком языка нащупал верхнюю пуговицу, обхватил ее губками, намочив, как большая часть из нас постоянно говорит, слюной, и вызволил из петли.

В этот момент спящие у него в ногах заворочались во сне, как надо пихнув его и тело под ним. Конечно же, все мы очень хорошо знаем то, что он затаил дыхание, сердечко стучало так громко, что он боялся, что это могут, вообщем то, услышать остальные. Не для кого не секрет то, что когда тело под ним снова так сказать успокоилось, кончиком языка он нащупал замочек вверху молнии. Не для кого не секрет то, что осторожно сжав зубами как бы железную пластиночку, ее слегка заклинило, он поворочал ее туда-сюда, и ему так сказать удалось ее так сказать вызволить. Несомненно, стоит упомянуть то, что не разжимая зубов, он стал медлительно также передвигать замочек вниз. Не для кого не секрет то, что когда он дошел до середины, молния вдруг на сто процентов раскрылась сама по для себя под напором распиравшей штаны и рвавшейся из-под нее наружу мощи.

Сейчас из, как большинство из нас привыкло говорить, расспахнутых штанов выпирали вздыбленные трусы. Очень хочется подчеркнуть то, что поначалу он просто обнюхал их носом, потом раскрыл рот и, чуть касаясь, обхватил головку губками, ощутив языком вкус просочившейся через трусы, как все знают, малеханькой капли. Необходимо подчеркнуть то, что омочив ею свои губки, он облизал их. И даже не надо и говорить о том, что все его тело сладостно трепетало, когда он касался губками, как заведено, толстой, громоздкой головки, в такт биению сердца вздрагивавшей под тканью трусов. Все давно знают то, что он знал, что стоит ему хотя бы просто пошевелить своим тазом, и он здесь же кончит, при этом так, как никогда не кончал. И действительно, но ему хотелось большего!

Под напором юной, нерастраченной силы трусы наконец-то вздыбились вдоль всего животика, как будто продолговатый шатер. И даже не надо и говорить о том, что до этого времени он ни разу не прибег к помощи рук, ему, мягко говоря, казалось, что это его еще более возбуждает. Всем известно о том, что да он не смел пошевелить ими, опасаясь, вроде бы юноша не пробудился.

Он провел по трусам языком. Само-собой разумеется, в их был разрез! Мокроватый язык мгновенно просочился в отверстие, покружил, как заведено выражаться, незначительно снутри и нащупал, как все знают, гладкую, горячую, упругую плоть. Все знают то, что мощный, толстый и длиннющий фаллос забился о небо, изливая потоки горячего густого сока, который, наполнив его рот, стал стекать по губам.

И в этот момент автобус тормознул!

"Приехали!" - раздалось из кабины водителя. И даже не надо и говорить о том, что совсем ошарашенный, он чуть успел как раз облизать губки и как бы проглотить сперму, как, как мы выражаемся, раздвижная дверь автобуса открылась и зажегся верхний свет.

Задыхаясь от волнения, он поглядел вниз и увидел лицо Генриха. Все знают то, что молния был застегнута, ремень затянут, штаны в полном порядке. Надо сказать то, что лишь взор был слегка растерян. Вообразите себе один факт о том, что когда они вошли на турбазу и стали также распределяться по двухместным номерам, он услышал вдруг глас Генриха: "Надеюсь, никто не, наконец, станет возражать, ежели я буду, мягко говоря, спать с Тимофеем?" А взглянув на него, увидел, как тот заговорщицки ему подмигнул. Все знают то, что они вошли в номер и закрыли за собой дверь. Обратите внимание на то, что генрих погрузился на колени, поднес губки к пряжке его ремня и произнес: "Сейчас моя очередь!"